Жаклинка (jacklinka) wrote,
Жаклинка
jacklinka

Спаси меня (окончание)


Мир прикован к красной точке. Красная точка удаляется, все более уменьшаясь в размерах. Это Стив, замыкающий в группе, его красный пуховик. За ним следует кривая черная точка - Лакра Рити, наш шерпа, с поклажей. У него в мешке мой примус и наши с Катькой запасные башмаки.
Я смотрю на точки, пока не начинает резать глаза. Моргаю - точки пропали, скрылись за поворотом.
Мы одни в целом свете. Мы совершенно одни в белом, ледяном, гудящем от ветра безмолвии.
Поворачиваюсь к Катьке.
- Ты чего так смотришь?
Катька лежит, но духом явно не пала. Улыбается сквозь зубы.
- Больно, Кать?
- Терпимо. Не дрейфь, Вадь, ну что с тобой вдруг? Они же сказали, когда дойдут до лагеря, то вышлют к нам спасательную группу. Там, наверху, должна дежурить. А если вдруг нет, позвонят по спутниковому телефону, поднимут снизу. Они же обещали. Сам Кениг сказал.
В Катькиных глазах Кениг - великий авторитет. Я ее, конечно, могу понять - немец, гигант, красавец-мужчина, с неуемной энергией, знаменитый альпинист - как-никак восьмое восхождение на Эверест, третью группу уже ведет. Обещал - значит сделает. Ведь гид отвечает за тех кто в группе, разве не так? Особенно - здесь.
Я не верю Кенигу, но верю Катьке. Особенно - здесь. Особенно - сейчас. Хочу верить.
- Как твоя нога, Кать? Можешь встать?
Катька приподнимается, пробует опереться на правую ногу и тут же оседает в снег.
- Не получается. Очень больно. Похоже, я ее все-таки сломала.
- Ничего, Кать, починим. Вырастет новая! - страюсь, чтоб голос звучал безмятежно и бодро.
- У тебя баллон полный? - говорит. - А то я забыла заправить в лагере.
- Полный, - киваю. А сердце ухает. Хотя казалось бы, куда ему еще сильнее ухать - здесь, на высоте оно и так бухает, как ненормальное. Каждый шаг - как хорошая стометровка, и выматываешься тоже в той же пропорции. Кениг сказал, это нормально, горная болезнь, здесь у всех так. Здесь все умножается в сто крат. Или уменьшается в сто крат, смотря как взглянуть.
Да я и сам знаю. Читал, тренировался. С Катькой на Эльбрус поднимались - умница, выдержала. У нас тогда отличный начальник был, и в группе одни новички, так мы всякий раз ждали, чтоб все к высоте привыкли.
Кениг, конечно, тоже ждет. Но немного меньше, чем надо. Меньше, чем надо нам вдвоем с Катькой. Другие почему-то не жалуются. Неужели все здесь настолько опытные восходители?
- Кать, скажи только, я тебе дам свою маску, - говорю, а сам слушаю пульс в голове - признак приближающейся мигрени. Здесь приступ - дело считанных минут, я это уже выучил. Судорожно снимаю рюкзак, натягиваю кислородную маску. Дышу. Дышу полной грудью, Бог мой, я не дышал так уже целый месяц, а, может, и два.
"Тоже мне рыцарь", - проносится в голове. - "Предложил даме маску, а сам...Лыцарь, с буквы Л. Это такой рыцарь-недоучка, то ли из детской сказки, то ли я сам в детстве его выдумал."
С трудом принуждаю себя снять маску. Притаившаяся за дверью боль не заставляет себя ждать, но сейчас она слабее и не стучит гонгом, как раньше. Терпеть можно. Кислород нужно экономить. Тем более, когда баллон один на двоих и, когда придет помощь, предсказать нельзя.

Вечереет. Сколько времени прошло, должно быть, часов шесть? Мы должны были оказаться в верхнем лагере еще до темноты.
Мимо прошла группа таиландцев, мы попросили их сообщить в верхнем лагере, что нам нужна помощь. Лучше всего вертолет, здесь закрытый перелом, требуется эвакуация.
Таиландец в зеленом пуховике с головы до пят, похожий на человечка с рекламы автошин, важно покивал мне. Кажется, он нас понял.
Мой спутниковый телефон здесь не работает. То ли сломался, то ли частоты не подошли, трудно сказать. Пока мы были с Кенигом, это было и неважно - не прерывать же подъем из-за какого-то сломанного телефона?
А теперь....
Катька начала серьезно замерзать. Я-то хоть двигаюсь, пританцовываю рядом, а она лежит на снегу, как подстреленная.
Наш термос остался у шерпы. Почему-то мы забыли его попросить.
Но во внутреннем кармане у меня спрятана фляжка с запрещенным здесь, на высотах, коньяком.
Я зачерпываю жменю снега, растапливаю его дыханием и прямо в ладонь, придерживая фляжку одной рукой, наливаю одну чайную ложку. Катька пьет смешно, лакает у меня из ладони, как кошка. Розовеет немного.
- Вадь, у меня в подкладке грелка. Давай ее сейчас, а? Самый случай.
Вытаскиваю из Катькиной куртки грелку, надавливаю на металлический кружок. Вроде, потеплела. Значит, пошла реакция! Солевая грелка - великое изобретение цивилизации.
Кладу грелку Катьке на грудь. Катька улыбается, оживает, дышит ртом в варежку - старательно, глубоко.
Господи, да когда же придет помощь?
Новых групп все нет, ни вверх, ни вниз по тропе. Что мне кажется странным: здешние места обычно - довольно людный проспект. В нижнем лагере, когда ночевали, одновременно пять групп околачивались, сплошной интернационал. Китайцы свои травки заваривали и порошки отмеряли, то ли из сушеной ящерицы, то ли из экскрементов медведя, одна хрень - говорили, на высоте полезно. Я не стал пробовать - не хватало еще отравиться здесь экскрементами медведя.
А сейчас - тихо. И объяснение этому может быть только одно - надвигается буря.
Становится все холоднее. Я уже научился чувствовать разницу между минус пятнадцать и минус тридцать - в минус тридцать дышать намного труднее. Словно бы в воздухе и так содержащем слишком мало кислорода для поддержания жизни, его становится еще меньше - кромка космоса, Луна со снежными кратерами, абсолютный нуль и абсолютный вакуум.
Напоминаю себе дышать. Дыши, Вадик, дыши. Здесь еще не Луна, хотя звезды уже так близко.
Сейчас звезд не видно. Черное небо, синий снег, колодец без выхода и без дна.
Снега пока нет, но ветер ощутимо усиливается.
-Катька?
Грелка уже, вероятно, выдохлась, на сколько ее хватает при здешних температурах, часа на два?
Сколько мы уже здесь?
Катька молчит.
Чувствую укол в сердце.
- Катька, не спи! Слышишь, ЗДЕСЬ, СЕЙЧАС, НЕЛЬЗЯ СПАТЬ!
- Вадик...ты еще здесь, Вадик? А я думала, ты ушел.
- Катька, Катечка, ну ты что, с ума сошла, ну куда я без тебя уйду?
- Мне было так тепло. А теперь снова холодно, - Катька говорит еле слышно, будто из-за стены.
Я расталкиваю ее, пытаюсь растереть ей руки, лицо. Своих рук я уже давно не чувствую - замерзли окончательно. Так, будто чужими, будто боксерскими перчатками, и тру ее изо всех сил.
- Кать, я знаю, что тебе страшно больно, но, понимаешь, они, наверное, не придут. Не знаю, почему, что случилось, но не придут. И поэтому мы должны сами. Я не знаю, как, но сами - дойти до нижнего лагеря. Вниз идти легче, - знаю, что это неправда, и Катька тоже знает, но все равно говорю. - Вниз можно, в конце концов, кубарем катиться.
Здесь это совсем плохая шутка. Катька не смеется. Судя по лицу, она вообще плохо меня понимает.
- Кать, а может я тебя на рюкзаке повезу?
Снимаю полупустой рюкзак - бог мой, все, все осталось у шерпы!
Из двух наших дневных рюкзаков и обвязки сооружаю подобие санок. Пробую тянуть Катьку на этих санках, но через несколько десятков метров падаю - не могу. Я уже не тот, Катька, я здесь, на высоте, уже не тот.
В отчаянии поднимаю ее, она молчит и висит на мне мешком. В обмороке?
Пусть так, главное - ей сейчас не больно.
Странно, но тащить ее на плече все же легче, чем волоком - ведь должно быть наоборот?!

Мы идем медленно и почти наощупь.
Буря, выгнавшая прочих альпинистов с тропы, настигла нас час назад.
Снег летит в лицо - острые льдинки ранят задубевшую на морозе кожу. Не видно ни зги. Не видно тропы, по которой мы поднимались сюда, не видно гор, заворотов, обрывов - ничего.
Только жесткий ветер и завеса твердого, острого снега.
Остаться здесь - верная смерть. Обыкновенная здесь смерть, еще пара агнцев на тесном жертвеннике Сагарматхи - никто даже не обратит внимания. В лучшем случае, появится еще один ориетир - "вон у той желтой куртки поверните налево". Их никто даже отсюда не вывозит, Катька. Они тут так и лежат, десятилетиями, как мамонты, в вечной мерзлоте.
Их просто некому отсюда вывезти.
Надо идти, Катька. Еще шаг, еще один - на сотую долю процента выше шанс остаться в живых.
Здесь должна быть тропа.
Вот тут, огибая холм. Где-то здесь опасный спуск, обрыв, пропасть.
Не вижу. Черт возьми, ничего не вижу, даже снега, даже тебя, Катька. Черное, черное, черное....и пустота под ногой.

...Темнота полна огней.
Темнота взрывается ревом мотора, шорохом шин, гудящим голосом дороги, создаваемым сотнями дорожных муравьев - огненосных, колесных, несущихся по своим муравьиным делам.
Огни уплывают назад, раздвигаясь по сторонам, дробясь на мокром асфальте.
- Летим, Вадик, совсем немного осталось!
Катька сзади, тепло прижимается к спине, держит за пояс.
Мы летим от Сержика, у Сержика на днюхе сидели, еще пару светофоров - и дома.
Зеленый сменяется так резко, что едва не вылетаю на встречную. Мотоцикл кренит, едва удерживаю нас обоих в седле, развернув его поперек светофорной "зебры".
Ах ты, твою мать!....
Белый огонь в глазах, удар, треск - то ли байка, то черепа. Катькаааа....

Белый свет режет глаза.
Белое - сверху, белое - снизу, белое - вокруг, куда ни кинь взгляд.
И - холод. Адский холод. Едва делаю вдох - весь воздух куда-то вышел. Резкая боль в груди, где-то в районе ребер и такая же пронзающая - в голове.
Рядом сидит Катька. Сидит, бог мой. Рядом. Живая. В своей красной куртке и детской вязаной шапке с помпоном. И с в кислородной маске.
Быстро снимает маску и надевает мне.
- Давай, дыши, Вадик. Утащила у тебя только вздохнуть. Дыши давай.
Вдыхаю, закашливаюсь. Ребра болят нестерпимо, но я дышу. Голова немного стихает, ровно настолько, что начинаю соображать.
- Где мы, Кать? - говорить тоже больно.
- Внизу. В двухстах метрах от лагеря. Скоро придут шерпы-спасатели с носилками.
- А ..как? Ничего не помню. Была метель, ты была в каком-то отрубе, да и я, похоже, тоже.
- Ты успел надеть мне маску.
- Не помню. Не одевал я, Кать, не помню.
- Ты успел надеть мне маску. А потом оступился с обрыва, но, к счастью, успело так намести, что мы оба упали в сугроб.
- Я, похоже, сломал себе ребра. И страшно болит голова.
- Теперь у нас переломов честно поровну, - смеется она. У тебя ребро, у меня нога. Адам недоделанный и одноногая Ева-пират! Одна ее нога была короче!....
Катька смеется, потом прячет лицо в куртку.
- Не надо, Кать, на таком морозе. Глаза замерзнут.
И сам реву, как девица.
Бог мой, так не бывает.
Катька моя, здесь, на Эвересте, так просто не бывает. Вчера, во тьме, через шторм, через дыхание ада, тащил на себе полутруп, оступился и ухнул в пропасть - и вот, мы сидим, как ни в чем не бывало и дышим. И говорим. Живые. У нее нога, у меня ребро. Да я бы за тебя все ребра отдал!
Катька моя.
Катька машет рукой и кричит.
Поворачиваю голову и вижу, как снизу, от оранжевых палаточных островков, к нам поднимается четверка укутанных приземистых шерпов.


                                                                                ***

Белый свет режет глаза.
Открываю полущелочки и тут же закрываю снова.
"Он очнулся", - слышу негромкий голос. - "Надо позвонить матери"
Я снова открываю глаза. Дышу. Голова почти не болит. Грудь забинтована.
Палата на восьмерых, все с капельницами.
Я в больнице. Честно говоря, ничего не помню. Нет, помню, мы неслись по ночному мокрому шоссе, отмечали Сержика, у него днюха в конце июня.
На прикроватном столике лежит газета. 23 июля. О боги, почти месяц назад. Я что же, уже месяц в больнице?
Катька. Где Катька?
Катерина Вислухо, вы не слышали?
Дверь открывается, Катька ковыляет ко мне с костылем.
Выдыхаю, откидываюсь на подушку, моргаю.
- Ты тоже сегодня очухался? И я тоже сегодня только, представляешь?
- Катька, что случилось?
- В нас влетел какой-то придурок, тоже на байке. Сам - в лепешку, а мы с тобой почти месяц в отрубе валялись. Черепно-мозговая травма, сотрясение мозга, и все дела. Насилу в себя пришли. У меня - перелом бедра, у тебя - ребро сломано. Нет, кажется, два ребра.
- Меня тут запеленали, как младенца, - говорю.
- Ага, - а сама о чем-то задумалась.
- Что тебе снилось, Вадик? Раз мы так долго спали, нам должно было что-то присниться.
- Не помню, - честно отвечаю я. - А тебе?
- Я помню, но очень смутно. Горы, снег. Было очень холодно. Я отморозила нос и щеки. А потом нас куда-то несли. Ты там тоже был, а что делал - не знаю.
- Может быть. А может и нет, - меня снова клонит в сон. - Разбуди меня, ладно, Катька? Не хочу опять спать долго.

Конец июля, дожди, в палате через окно пахнет хвоей.
Мама принесла фермерских яблок.
Говорит, нам с Катькой зачем-то написали в историях болезни "обморожение второй степени", вероятно, ошиблись, перепутали. Потому что какое обморожение может быть летом, в двадцать градусов тепла?
Пахнет озоном. Дыши, Вадик, дыши.
А ребра срастутся.
Никогда больше не забывать шлемы - вот это важно.
Tags: Бредогенератор, Креатифф, Портал из комнаты в комнату
Subscribe

  • Не палкой и не пальцем!

    Завтра я вырвусь на свободу. Завтра я улечу туда, куда даже не мечтала, а точнее, старалась не мечтать. На целых две недели. В одиночку (а точнее, с…

  • Неаполь, день 1, 09.06

    На следующий день мы с напарницей по квартире бежали утром к археологическому музею, где встречались с группой. Она показала мне лифт. Эта такая…

  • Неаполь, встреча (8.06 - вечер)

    Неаполь встретил меня по-итальянски. Время течет, все течет и меняется, позади великая история, впереди великое будущее, и поэтому зыбкая текущая…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 55 comments

  • Не палкой и не пальцем!

    Завтра я вырвусь на свободу. Завтра я улечу туда, куда даже не мечтала, а точнее, старалась не мечтать. На целых две недели. В одиночку (а точнее, с…

  • Неаполь, день 1, 09.06

    На следующий день мы с напарницей по квартире бежали утром к археологическому музею, где встречались с группой. Она показала мне лифт. Эта такая…

  • Неаполь, встреча (8.06 - вечер)

    Неаполь встретил меня по-итальянски. Время течет, все течет и меняется, позади великая история, впереди великое будущее, и поэтому зыбкая текущая…