April 23rd, 2019

owl

Конец зимы

Стоит только нам открыть новое, наше собственное озеро, как туда приходят чужие люди, вбивают столбы, протягивают забор и всячески облагоустраивают место, превращаяя его из нашего в ихнее, общественное, цивилизованное. Настолько цивилизованное, что и через забор никак не перелезть, можно только под забором, через круглые ходы в земле и в тростнике, вырытые дикими свиньями, правда, тут есть шанс наткнуться где-нибудь в тупике на оную свинью с малыми свинятами.
Приходится обзаводиться новым нашим собсвенным озером, диким, недоступным человеческому глазу и следу. Ну, почти.


Томас сегодня привел меня на такое тайное озеро. Полчаса ходьбы пешком, подозрительно похожей на три круга вокруг своей оси, потому что на осьмнадцатом повороте я полностью потеряла счет и ориентацию и ни в жизни бы не нашла теперь это озеро самостоятельно, и это я, с моей прокачанной туристической памятью. Помню только, что шли рядом со странно молчащим индюшатником, рядом с абсолютно пустым полем, обтянутытым проволокой с подведенным током, и Томас прыгал через ток, как Снегурочка через костер. Потом шли по белому-белому ромашковому полю, словно кто-то специально засадил его обычной дикой ромашкой. Далее шли деревья с перезрелыми приторно-сладкими клемантинами, и я поняла, что не взяла с собой воды, но от жажды и от голода с таким количеством клемантин мы точно не помрем. Между рядами клемантин возлежал одинокий шакал. Он лениво посмотрел в нашу сторону, но с места не сдвинулся, и мы не стали его тревожить. Потом шло целое поле мышея - кошачьих хвостиков, и по полю гулял ветер, и гладил, и пригибал хвосты, и они ходили пушистыми волнами, а Томас залезал в самую гущу хвостов, и гладил все сразу и одновременно, блаженствуя.
Затем посреди чистого поля появилась череда эвкалиптов, и Томас из скрученной эвкалиптовой коры сделал катапульту, и запускал в небо крошечные новорожденные клемантины. Клемантины улетали невероятно высоко и далеко и, кажется, не возвращались.
Затем следовало спуститься в овражек и залезть в гущу какой-то зонтичной высокой травы, среди корней которой тек ручеек и мы переходили этот ручеек по странным широким полым стеблям; Томаса стебли хорошо выдерживали, а подо мной предательски ломались. Какой-то проход для эльфиков, ей-богу, фейс-контроль, а точнее, вес-контроль.


Вот мы и вышли к озеру. На озере не было никого, кроме троих рыбаков-таиландцев. Тонких, маленьких, в широкополых шляпах и правда похожих на эльфов. Увидев нас, они быстро ретировались, побросав нехитрые удочки - длинные гибкие палки местного же тростника. Над водой, как стрекозы, парили зимородки, мелко трепеща крыльями, время от времени они резко ныряли вниз и взлетали с невидимой издали рыбешкой. Берега поросли высокой травой, трава спускалась к самой воде - не было даже намека, что озеро искусственное.
Мы покормили рыбу принесенной мацой - это наша еврейская рыба, она обязана в Песах есть мацу! И действительно, вокруг белых кусочков немедленно стали расходиться круги, впрочем, самих рыбешек видно не было. Потом одна из них подплыла к берегу, смотря на нас боком, одним правым глазом. Было в рыбешке сантиметра четыре рыбы. Мы тоже посмотрели на нее, поздоровались с ней, а затем поспешили домой.


Обратная дорога была совершенно другой, и я снова полностью потеряла чувство направления, и это в нескольких километрах от дома! Сначала дорога шла к одинокому дереву мушмуллы, почему-то растущему посреди чистого поля; ягоды, как оказалось, все съели птицы.
Потом из рядов цветущих цитрусовых выскочил заяц - не кролик, а именно заяц, с длинными вертикально стоящими ушами и длиннющими ногами, сам серо-рыжий и довольно поджарый. Заяц показательно долго убегал от нас по широкой дороге, никуда не сворачивая; затем исчез. После зайца у меня стал хлюпать правый башмак - оказалось, отошла подошва у любимых заслуженных походных кроссовок. Надо же, а я считала их неубиваемыми.
Затем Томас привел меня к "самым вкусным в мире клемантинам", перезревшим, но не подгнившим, а чуть подсохшим прямо на ветках, так, чтоб их стало удобно чистить. От клемантин стало немедленно сладко во рту и липко в руках, настолько, что клемантины прилипали к перевернутой руке, как тесто к потолку.


Я сказала Томасу, что если моя подошва окончательно оторвется, я приклею ее клемантинами. И попросила его, когда он поедет куда-нибудь в настоящую Амазонку, в джунгли, взять меня с собой. "Зачем?", - спросил деть. - "Я тебе пригожусь", - говорю. Ага, как яблонька в сказке.
Вместо яблоньки сейчас были клемантиновые деревья. Я набрала клемантин в рюкзак - как-никак, добыча, наше первобытное собирательство. Затем мы видели еще одного зайца, поле коричневой сухой пшеницы в лучах золотого закатнего солнца и в голове звучало "Golden brown"; длинный-предлинный туннель диких свиней.
На востоке шел дождь, и Томас позавидовал тем, кому достался этот дождь - один из последних дождей этой прекрасной долгой-долгой зимы. А я практично напомнила ему, что не взяла зонтик.


А на подходе к киббуцу прямо над нашим домом висели огромные облачные буквы: буква A и английская буква L. Получалось LA или АL, в зависимости от того, как читать - снизу вверх или сверху вниз. Фотогафировать я не стала, у меня к тому времени села батарейка телефона, и вообще нехорошо фотографировать небесные знамения, они могут застесняться.
Мы поулыбались буквам; я сразу вспомнила "Bruce Almighty", а Томас сказал "Аль! Аль тохлю хамец" (не ешьте хамец в песах). Я честно сделала на ужин кошерную к песаху яичницу, но дети все равно потребовали булки.


На следующий день был дождь, а на Хермоне шел снег. Это у нас такая природная аномалия - дождь по шабатам, снег в апреле и буквы в небе.
Вот и закончилась эта необыкновенная зима.

Мышей, целое пушистое поле (мышистое).


Вес-контроль


Потайное озеро


Рыбы едят мацу