Жаклинка (jacklinka) wrote,
Жаклинка
jacklinka

Убить икара (окончание)


Ленка сама не заметила, как добралась до города. Кажется, слушала музыку. Кажется, какую-то популярную. А может быть, рок-музыку, а, может, металл. Помнила только, что пела и кричала вместе с невидимыми радиопевцами, и, убей бог, не помнила, что конкретно.
Ей было хорошо. Ей сразу стало хорошо, как только она избавилась от тела. Словно, вместе с телом, она сбросила в пропасть какой-то огромный груз. Пудовый якорь, все это время висевший на шее. Она даже не подозревала, что ей в жизни может стать вот так - легко и хорошо.
Ленка открыла так и не выпитую ими с Кааном припасенную бутылку шампанского и кружилась по комнате без музыки. Ленка-снежинка, Ленка-пушинка, легкая, легкая, легкая.
Кружилась до изнеможения, пьяная от лёгкости и трезвая от шампанского.
А потом упала на кровать, на ту самую кровать, и уснула мгновенно, утонула в колодце сна, как Каан в лагуне.

Ленка проснулась ночью, часы показывали четыре утра. Сна как не бывало; в теле все еще чувствовалась необыкновенная легкость, словно по сосудам, вместо крови, бежал чистый газ гелий, тот, которым надувают воздушные шары. "Наверное, если я вспрыгну с кровати, то взлечу к потолку", - подумала Ленка. Но экспериментировать не стала.
Не зажигала света: не хотелось. Деловито почистила зубы, нацепила черную фуфайку и черные леггинсы. Открыла окно и шагнула в ночной холод.
Она даже не успела испугаться. "Я лечу! Мне хорошо! Правда, хорошо! Так легко!...." Ленка взмахнула крыльями и выровняла полет.
Вверх! Она устремилась вверх сквозь густые ледяные потоки воздуха. Завертелась, не выдержала виража и чуть не рухнула вниз. Снова выровнялась, распростерла крылья и парила над городом, каким-то восьмым чувством находя восходящие потоки и качаясь на них, как на волнах. "Летать, оказывается, так же просто, как плавать. И как это я раньше не догадывалась?! Я летаю, о боже, я лечу! И теперь, я могу, я умею летать сама!!"
Ленка носилась, кувыркалась, порхала, пока не приметила сверху медленно загорающийся рассвет. И, словно корабль к пристани, поспешила ко все еще распахнутому окну.
Влетела пулей, чуть не вывихнув плечо - не успела вовремя сложить крылья.
Крылья?
Ленка подбежала к зеркалу. К здоровенному, во всю стену, зеркалу - когда-то она отрабатывала перед ним танцевальные па.
На нее глядела прекрасная юная мулатка, за спиной которой болтались огромные, во весь рост, вороньи крылья.

Ленка сидела на табуретке, на той самой табуретке, раскачиваясь, то закрывая глаза, то открывая, и мечтала, чтобы все это оказалось сном. Ну пожалуйста, молила она то ли бога, то ли неизвестного верховного икара, пожалуйста, ведь так бывает, что снятся полеты, мне они и раньше снились. Икаров не существует, так говорила Вайолет, а люди не превращаются в икаров, ведь мне все сейчас снится, тоже мне, чайка драная нашлась, летчица-пулеметчица.
Но крылья не исчезали. И из зеркала смотрела совсем другая женщина, смуглая, крылатая, чужая.

"Ахо," - выдохнула крылатая женщина.
"Чего?" - Ленка расширила глаза.
"Ахо," - повторила женщина.
"Чего это - ахо?" - спросила Ленка, решив, что окончательно докатилась до ручки, если уже разговаривает со своим отражением.
"Я - Ахо," - спокойно произнесла женщина.
"Ты? То есть...это я?" - попятилась Ленка. - "Нет! Неправда! Все это неправда! Я - Ленка! Я родилась в городе Киеве двадцать пять лет назад! У меня есть папа и мама! Я - человек! Слышишь ты, я человек!"
"Ахо," - снова повторило отражение. И - то ли заговорило, то ли запело, все время повторяя одну и ту же фразу, одну и ту же мелодию, и Ленка закрыла уши пальцами, потому что внезапно поняла, о чем поет эта незнакомая женщина, глядящая на нее ее собственными, Ленкиными глазами. Глаза так и остались зелено-голубыми, редкостный цвет, когда-то констатировала Салли, а уж она-то в глазах разбирается. У Каана, ее Кааана глаза были совсем не такими - черные, овальные, необычного разреза, Ленка ни разу таких глаз не встречала раньше. И с огромным вытянутым зрачком.
Ленка смотрела себе в глаза, а в глазах отражалась молитва, и отражался страх, и отражался вопрос.

Ленка позвонила на работу, трубку взяла Салли, Салли, хорошая моя, обрадовалась Ленка, "Хелло, Салли, послушай, заболела я тут" - она очень старалась, чтоб голос звучал ровно и непринужденно, и, кажется, у нее это получилось. "Я поболею несколько дней, у меня страшная ангина", - она для убедительности понизила голос и захрипела, хотя уж перед Салли можно было и не хрипеть, Салли сама прогульщица, каких мало.
"Хелло! Кто это? Что вам нужно?" - напряженным голосом спросила Салли.
"Салли, ты чего, не узнаешь? Ленка я, Элен же," - растерялась Ленка.
"Кто это?" - переспросила Салли - "Говорите по-английски, пожалуйста"
Ленка повторила еще несколько раз, но Салли все повторяла "Кто это?" - по-английски и еще что-то, с похожей интонацией. Салли, полиглот наш местный, думала Ленка. Как странно, что она меня не слышит. Может быть, телефон сломан?
Ленка потрясла телефон. Отключилась, перезвонила снова, но трубку уже больше не брали.
Ленка пожала плечами, включила компьютер и накатала на работу письмо. Уж с письмом-то не должно быть проблем, верно? - вопрошала она саму себя и чужая мулатка в зеркале кивнула изящной головкой.

Ленка сама не заметила, как ноги привели ее на кухню.
"Как же я голодна! Слона бы съела, целого, и даже не подавилась!"
Холодильник был девственно пуст. "У тебя там мышь повесилась", - в таких случаях говорила мама.
От мыши, даже повесившейся, Ленка бы тоже не отказалась, но и мыши не нашлось тоже.
"Закажу пиццу. Большую, семейную. С двойным сыром и анчоусами!" - Ленка сняла трубку.
В пиццерии, вместо того, чтобы принять заказ, почему-то начали смеяться. "Слышь, Джоз, канарейка какая-то курлыкает, нет, ну ты послушай!" Смеялись двое.
"Я говорю по-английски!" - закричала Ленка.

"Я говорю по-английски" - орала Ленка своему изображению. "Слышишь ты, черная курица! Я - Ленка, я - человек!"
Мулатка улыбалась ей снисходительно.

"Я - человек!" - Ленка, отвернувшись от зеркала, чтоб не видеть ненавистное смуглое лицо, сидела на табурете, обхватив колени руками. Крылья ее подметали пол, черные, страшные крылья, на таких, должно быть, летают ангелы смерти, думала Ленка.
"Икары не умеют любить, а я люблю!" - говорила она себе. "Значит, я не икар, я человек! Человек в обличье икара..."
"Да, я люблю! Господи, как я любила Каана, и, мои мягкие, мои сильные крылья, теперь лежащие на дне залива. Я люблю тебя, Каан, о боже, я до сих пор люблю тебя, и я хочу быть с тобой..."
Зазвонил телефон.
Ленка словно вынырнула из забытья.
"Я люблю родителей", - загнула она палец.
Звонила мама.
"Я люблю тебя, мама, " - сказала Ленка вслух и отключила телефон.

"Я - человек! Икары необучаемы, а я - человек! Я могу выучить...да что угодно!"
Ленка подошла к стеллажу и раскрыла наугад сборник. Кто? Киплинг, ладно, пусть будет Киплинг, английская классика, все пойдет. "Еvening star" - "Вечерняя звезда".
Ленка сидела на табурете, тяжелые крылья неудобно тянули плечи. Ленка учила Киплинга, читала вслух, повторяла, закрывала страницу и повторяла снова. Никогда в жизни она еще так не учила стихов - не на жизнь, а на смерть.
"Я - могу, я запомнила, я - человек!" Отражение, взмахивая крыльями, повторяло ее движения, пока Ленка, жестикулируя руками, читала ему стихи наизусть. И отражение молчало, оно наконец-то молчало.

"Я выучу язык! Совсем новый, незнакомый язык!" - Ленка, окрыленная успехом, показала язык своему отражению. Язык был красный, нормальный, как у всех людей, и Ленка несказанно этому обрадовалась.
"Буду учить ...вот, к примеру, греческий!" - Ленка отыскала в интернете греческий алфавит и вперила глаза в экран.
Через два часа она, тряся головой, оторвалась от экрана. Перед глазами крутились буквы фи, пси и кси, а ита с йотой водили хороводы с ипсилоном, который прикидывался то игреком, то латинской пятеркой.
Ленка упала на кровать. Хорошо, что шлепнулась животом, иначе сломала бы крылья.

Ленка проснулась ночью, словно по будильнику. За окном была темень, и темень манила к себе, и темень была ее домом не меньше, чем эта комната: стол, кровать и два шкафа.
Ленка встала на подоконник и расправила крылья. Вот это размах, довольно заметила она, я теперь без рук достаю до стен.
Она открыла окно и... закрыла его.
"Я - человек! Люди не летают, если я сейчас вылечу, я уподоблюсь этим ...этому..."
"Но ведь ты раньше летала с Кааном", - подало голос отражение.
"Это было другое", - Ленка обернулась к нему. - "Понимаешь, если я взлечу, я, может быть, превращусь в них насовсем, и навсегда перестану быть Ленкой"
"Как твой греческий?" - вместо ответа спросило отражение.
"Великолепно. Я отлично помню алфавит!" - с радостью воскликнула Ленка, и тут же в испуге зажала рот. Она поняла, что выпалила все это по-гречески. Но ведь она учила только алфавит!
"Семьдесят языков, дорогая. И сорок пять древних наречий", - холодно улыбнулось отражение. "Моя чернокрылая Ахо"
Ленка в отчаянии взмахнула крыльями и вылетела в окно.

Дул сильный ветер, дул прямо в лицо, резкий до боли, и Ленке приходилось преодолевать его, через силу, ощутимо тяжело, как на велосипеде в гору. А, взобравшись на приличную высоту, она поняла вдруг, что нужно делать. И, сложив крылья, покатилась на спине у ветра, вниз, стремглав, будто в детстве на санках с горы. И снова забиралась против ветра, и на этот раз ей было гораздо легче, и снова катилась, выставив острые полозья крыльев. И это было хорошо. И это было счастьем, огромным, острым, ее личным счастьем, и она кричала от счастья в голос, не заботясь, что ее услышат - да и кто мог ее услышать тут, на высоте?
А потом спустилась и летела над городским парком, совсем низко, почти касаясь крон деревьев. Здесь, среди каменных коробок домов, ветер был намного тише, он мерно шуршал листьями, и, она, подобно ветру, купалась в кронах, и взмывала вверх, как большая черная тень.
И держалась подальше от фонарей, хотя ночью парк был совершенно пуст.
Потому что "икаров не существует".
И теперь она знала точно, где находится эта дверь.

Ленка спустилась к обрыву. Неуклюже сложила крылья - это была сложная задача по оригами, и она пока не научилась складывать так, чтоб ничего не торчало.
Села на камень и долго смотрела вдаль. Ни о чем не думала, просто смотрела, и все.
Море было серым. И волны были серыми. И сверху, над волнами сплошной, без проблесков серой массой висели облака.
Начал накрапывать дождь. Одна капля, другая. Ленка вдруг спохватилась, что не захватила плаща. Впрочем, ни один плащ ей бы теперь не был бы впору. Разве что плащ-палатка, времен Второй Мировой войны.
Ленка встала с камня. Вытащила из кармана огрызок мела и криво написала на темном граните: "Каан икар Карлсон".
"Пусть будет. Только сейчас, для меня."
Ленка стояла перед камнем. Дождь шел все сильнее.
И тогда она прыгнула вверх.

Дверь оказалась точно такой, какой Ленка ее и представляла, - деревянная, рассохшаяся, скрипучая. Твердая, настоящая, невероятная - посреди чистого неба, чуть повыше дождевых облаков. Ленка заглянула в нее - за дверью тоже были чистое небо и облака, такие же, как и здесь.
Словно не выход в другой мир, а просто дверь, неизвестно на чем держащаяся в воздухе.
И вдруг, как обожгло: "Убийство икара карается отсечением крыла. Затем убийцу выпускают на волю."
Всплыло из глубин памяти, чужой, навязчивой памяти.
Ленка повисла в воздухе, трепыхаясь.
В абсолютно дурацкой позе, поминутно теряя равновесие - грудь оттягивал рюкзак, куда Ленка сложила самое необходимое: комплект одежды на пару дней, салфетки - а вдруг у них нет салфеток!, зубную щетку и пасту. Кроссовки еще, непромокаемые, розовые девичьи кроссовки.

"Пойми, ты теперь не относишься к этому миру", - терпеливо говорило отражение.
И Ленка кивала.
"Там, за дверью, твоя настоящая стая"
И Ленка кивала снова.
А отражение кивало ей в ответ и пело свои чужестранные тягучие песни, и Ленке начинало казаться, что она однажды уже слышала эти песни, слышала, да только позабыла.
"Ахо," - звал Ленку властный голос.
"Я - Ленка", - упрямо повторяла она про себя.

Ленка висела в воздухе, трепыхаясь, как ночная бабочка.
Там, за дверью, ее ждал новый мир, чуждый мир мудрых неразумных богов. Не знающих любви, но знающих радость полета. Мир, где ей неотвратимо отсекут крыло - за то, что прервала чужой полет. Как когда-то, в древности, отрубали руку базарному вору.
И тогда прервется ее полет. Навсегда.

А здесь, внизу, под ногами - море.
И "ты уже не относишься к этому миру".
И Каан, лежащий на дне прибрежной впадины.
И "икаров не существует".
И мама, которая ни в коем случае не должна увидеть меня такой.
И ржущий Стас. И глумящиеся разносчики пиццы.
И могильный камень, надпись на котором уже наверняка стерло дождем.
Потому что она неправильная, эта надпись.
Она должна быть другой.
Ленка сложила крылья и сделала шаг.
Tags: А если?, Креатифф, Портал из комнаты в комнату
Subscribe

  • Миндальное дерево

    Сказочка от Элинорки. Элинор скучно, оказывается, на уроке Торы, и учительница разрешает ей вместо Торы писать сочинения на свободную тему. Набралась…

  • Дед Мороз в трусах и шапке

    "Мама, послушай, это нелогично! Мы только что видели Деда Мороза, и вот нам его дали на съедение!" Честно говоря, мне нечего было ответить…

  • О физиологии русалок (диалог в машине)

    - Убери отсюда задницу своей русалки! - У русалок нет задниц, чтоб ты знал! - А откуда тогда они какают? - Из хвоста! - Фу! Какая гадость!…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 29 comments

  • Миндальное дерево

    Сказочка от Элинорки. Элинор скучно, оказывается, на уроке Торы, и учительница разрешает ей вместо Торы писать сочинения на свободную тему. Набралась…

  • Дед Мороз в трусах и шапке

    "Мама, послушай, это нелогично! Мы только что видели Деда Мороза, и вот нам его дали на съедение!" Честно говоря, мне нечего было ответить…

  • О физиологии русалок (диалог в машине)

    - Убери отсюда задницу своей русалки! - У русалок нет задниц, чтоб ты знал! - А откуда тогда они какают? - Из хвоста! - Фу! Какая гадость!…