Жаклинка (jacklinka) wrote,
Жаклинка
jacklinka

Categories:

Убить икара



Ленка убила Каана. Выстрелила шесть раз, полную обойму. По разу в каждое сердце, по пуле в каждый глаз, контрольный выстрел в лоб и еще один - в живот, искренне надеясь, что у этих чертовых крылатей там все устроено так же, как у людей. Не промахнулась. Зря она, что ли в тир в два года ходила. До сих пор рука твердой осталась. Да и с трех метров промахнуться трудно, говоря честно.

Затем затолкала тело в багажник - ох, и тяжелый он, зараза, килограммов сто будет, не меньше. Пилила и пилила по дороге, часа четыре - все дальше, дальше от города. Она точно помнила, как это место выглядит сверху, но ни разу не добиралась сюда по суше. Но нашла, конечно, нашла, она ведь всегда находила то, что ищет. А сейчас помнила, что рядом дорога проходит,  и эта излучина, где берег загибается буквой U, и эти кусты с рыжими метелками на склоне. Три раза подъезжала к берегу, но берег все оказывался не тот. А четвертый оказался тем самым.

Ленка с трудом выгрузила тело из машины, дотащила за грудки до обрыва и отдала его морю. Каан неуклюже плюхнулся в лагуну, крылья подняли бугорки прозрачных брызг. И сразу намокли, и через полминуты его уже совершенно не стало видно. Икары тяжелые, как утюги, подумала Ленка. И, наверное, поэтому не умеют плавать. Даже здорово, что так вышло, пусть это будет ее последней местью - похоронить его вот так, в ненавистном икарам море.

Ленка вернулась в машину и села за руль. Плакать не хотелось. Хотелось снова убить Каана, если бы он был еще жив. Она откинулась в кресле.
Его здесь не найдут, думала она. Кому придет в голову искать на пустынном берегу, в трехстах километрах от города. Да еще на дне моря, здесь же глубоко, метров двадцать будет. Морская прибрежная яма.
Почему двадцать, Ленка не знала. Может, и сорок, а, может быть, и десять. Просто море здесь было темнее, вот и все.

Ленке тогда все же удалось полетать с Кааном над морем. Вспомнила, как долго уговаривала его - икары боятся воды, что твои пустынные кошки. Наконец, уговорила - давай сделаем всего один круг. Недалеко от берега, долетим вон до той волны и вернемся. Даже опускаться не будем, чтобы крылья не замочить. Ну, пожалуйста.

Они стартовали с обрыва - вверх, словно вовсе и не к морю. Ленке, напротив, хотелось ухнуть вниз, нырнуть в прохладную соленую синь, но она промолчала. Ведь икары всегда взлетают вверх, по-другому они не привыкли. "Ничего, научится ухать,"- думала тогда Ленка. - "Я научу, это же так весело. Дух замирает, и вопишь внутри вся, от страха и радости. Как на американских горках."

Уже не научится. Да, скорее всего, и так не научился бы, теперь она это понимала. Ведь взрослые икары практически не обучаемы, Каан не раз говорил ей.

Но ведь это не преступление, думала Ленка. В смысле, убить икара - не преступление. Преступление - это когда убивают человека, за это полагается сажать в тюрьму. А икар - вовсе не человек. У него крылья, у него, в конце концов, два сердца, у него, кажется, легкие устроены по-другому, у них же там воздух разреженный, на этих икаровских небесах, одних небесах с ангелами.

Икар, да. А еще крылать, если по-русски. Он говорил с ней по-русски, как мама, даже смешно, Ленка уже так привыкла к английскому, что даже поначалу не все понимала. Крылать. Странное название, кажется, такого слова в русском и нет совсем. И Ленка предпочитала "икар", еще и потому что "крылать" было похоже на "кровать". И Ленке сразу представлялась парящая в воздухе широченная двуспальная кровать. Кровать-самолет, как ковер-самолет, из арабских сказок.

"Кстати, а почему "икар"? - как-то спросила она у Каана. "Неужто от того самого, древнегреческого?"
"От него самого," - подтвердил он.
"Он что же, выходит, спасся? Вы поймали его?"
"Его поймали почти над самой поверхностью моря. Ему оказали большую честь, на самом деле. Он оказался достоин дать нам свое семя. И силу своего духа - он, пожелавший стать равным нам. И образ своего тела. В то время крылати выглядели по-другому," - и он с видимой гордостью оглядел свое идеально сложенное, будто любовно высеченное в темном мраморе старинным мастером, тело. Ленке он и вправду напоминал какую-то знакомую античную статую. Только вот эти крылья...у той статуи, кажется, не было крыльев.
"А Икар? Что с ним сделалось дальше?" - спросила Ленка.
"Его снова сбросили в море. В том же месте, как полагается. Чтобы не нарушать историческую правду." - безразлично пожал плечами Каан.
"Чтобы не нарушать историческую правду," - тихо, как тень, повторила Ленка.
И почувствовала, как сжалось сердце. Что ей до Икара, мифического героя, о котором она всю жизнь знала, что он погиб, пожелавши парить, как птицы, летать, как боги, когда солнце растопило воск, скреплявший крылья - первый непрочный дельтаплан. И вот сейчас он оказался вдруг живым, настоящим, и почти что спасся, жестокие боги спасли его, чтобы в награду за дерзость, в награду за оказанную им - не ему, честь, уничтожить снова - и уничтожить вот так!
И ведь не объяснишь - не поймет. Это далекое и чуждое существо, полузверь-полубог-полуптица - не поймет, не сумеет. Нелюдь, не человек, хоть и произошел от человека . А у нелюдей своя мораль, своя "историческая правда".

И Ленка все равно, вопреки всему на свете, прижималась к этому нелюдю. К ее далекому, чуждому, жестокому, как древние боги, бесчеловечному нелюдю. К прекрасному до колик в груди, до преклонения, как перед могучей божественной стихией, крылатому нелюдю. К мудрому - унаследовавшему всю многовековую мудрость предков, ее чудесному, ее невозможному нелюдю. А он обнимал ее и увлекал в открытое окно.
И тогда она вставала перед ним, почти на самый край подоконника, и Каан привязывал ее ремнями к своему торсу, перекидывая лямки через плечи. И Ленка повисала на нем, как тяжеленный туристический рюкзак, надетый спереди.
Впрочем, Каан ни разу не жаловался. Видно, ему и вправду было легко. Или не хотел признаваться.

И они вылетали. Прыгали прямо из окна, вверх, в ночную бездну. И парили над городом, как гигантский воздушный змей, как сказочная птица Рух, как заблудившийся в веках птеродактиль.
А в небе стояла густая глубокая ночь, и на земле стояла густая глубокая ночь, и улицы были темны и пустынны, и дома стояли, закрывши крепко глаза. Поначалу Ленке было неудобно висеть мешком на ремнях, но постепенно она приноровилась. Не летать же в обнимку, на самом деле, никакие руки не выдержат. Или вот, как на картинах Шагала - стоя в воздухе и за ручк, как манекены. Или петушки на палочке. Ну кто ж так летает? А на спину к этому крылатю тоже не сядешь, не получится - снесет пропеллером, то бишь, мощными крыльями. Карлсон, ведь как есть, настоящий Карлсон.

И гулять по крышам с ним было так же интересно, как и летать. Крыши ведь разные, оказываются, бывают: плоские бетонные, покатые жестяные и черепичные. По бетонным гулять было приятней всего. Жестяные оглушающе громыхали на  каждом шагу, а черепица отчетливо хрустела и стучала, и Ленка каждый раз замирала в воздухе, боясь окончательно перебудить всех жильцов. Сам Каан, похоже особого пиетета к жильцам не питал, да от его шагов они и не могли бы проснуться - он несся по крышам легко, беззвучно, почти не касаясь ни черепицы, ни железного листа. Легконогий бегун с античных ваз, божественный атлет-вестник. Ленка смотрела на него во все глаза.
А потом неуклюже пыталась сама - то бежать, то идти на цыпочках, то ползти ползком, то перепрыгивать, но каждый раз эти предательские крыши подводили ее, будто нарочно.
И тогда из окон высовывались заспанные рожи, а Каан с Ленкой с хохотом наблюдали за ними сверху, с безопасного расстояния. Невидимые в темноте, неподвластные человеческому взгляду - смуглый Каан в черном трико, распростерший на полнеба вороньи черные крылья и Ленка в таких же черных фуфайке и леггинсах, чёрной шапке, закрывающей светлую копну и черной вязаной защитной маске - она надевала ее, чтоб белая чувствительная кожа не обветривалось, ведь наверху такой сильный ветер!

Крылья. Его вороньи, вороные крылья. Как еще две руки, думала Ленка. Четырехрукое индийское божество. Но ведь в природе так не бывает - у тех, кого наградили крыльями, не бывает еще и рук. Природа скупа: или то, или другое. А здесь - от плечей росли еще две костистые длани, переходящие в почти птичье крыло. Черное, отблескивающее радугой, как у павлина. Начинающееся коротким голубиным пером и заканчивающееся широкими и длинными перьями - у земных птиц таких, наверное, и не бывает, разве что у страусов. Черных-пречерных страусов.
Ленка гладила крылья, ерошила их, укутывалась в пух - детский, утячий, мягкий пух, который рос в подложке. И Каан обнимал ее - то руками, то крыльями, а то одновременно. И Ленка думала, что она, наверное, единственная на Земле женщина, которую вот так обнимают - и руками и крыльями.

"Где твоя страна?" - спросила она однажды.
Каан показал неопределенно вверх.
"Ты инопланетянин, что ли?" - Ленка представляла себе инопланетян совершенно по-другому. Каан напоминал ей, очень определенно, крылатого античного бога. Как если бы Аполлон до черноты загорел на южном солнце и позимствовал у гарпий парочку крыльев.
"Нет, я коренной землянин. Оттуда" - Каан улыбнулся и снова жестом указал в небо. Небо было затянуто облаками, так что даже ночью оставалось сероватым.
Ленка опрокинулась в беззвездное небо и засмеялась: "Вре-ешь. Самолеты летали, Бога с ангелами не видели. А уж со спутников всю Землю перефотографировали, и ничего там такого нет."
Каан покрутил головой.
"Там не сама страна. Там вход. Двери. В разные места двери, не только к нам. К тем, кого вы называете ангелами, тоже есть."
"Двери? Порталы, в параллельные миры? Сплошная фантастика!" - улыбалась Ленка.
Ну какие, в самом деле, параллельные миры? А двери - Ленке представлялись рассохшиеся деревянные двери, парящие в чистом воздухе. Вроде тех островов с картин Магритта. Двери открывались с отчетливым скрипом и с таким же скрипом закрывались. Иногда из дверей выплескивали помои. Потусторонние небесные помои из голубых небесных ведер. Ленка хмыкнула.

Но вот же он здесь. Невозможный крылатый человек. Икар. Таких не бывает.
Ленка почти рассказала Салли про Каана. Салли бы поверила, она была из таких, духовно продвинутых. Не ела жареных стейков, занималась йогой и пела под гитару заунывные песни. Пела откровенно плохо, но все ее дипломатично хвалили. И тогда Салли вдохновенно завывала дальше, подыгрывая себе на гитаре.
Да, Салли бы поверила. Вот Бен не поверил бы. А Салли - да. Ленка почти рассказала ей. Три раза открывала рот, чтобы похвастаться и не смогла вымолвить ни слова. Потому что сразу за этим последовало бы непременное "а познакомь". А потом "а можно тоже кружочек?"
Ленка ясно представляла Каана, привязывающего к себе тоненькую красавицу Салли, и мысленно сжимала кулаки.
А больше и сказать было некому.
Папа пожал бы плечами, мама начала бы беспокоиться.
Стас, которому она однажды сболтнула по пьяни, только покрутил пальцем у виска. "Чего курила?" - поинтересовался, ухмыляясь.
Вайолет, психолог штатный, посмотрела на Ленку серьезно и начала вести умные речи о воображаемом друге и о том, что надо стараться жить реальной жизнью.
Но какой же он воображаемый? Вот же он, из плоти и крови. Сидит на табуретке, потому что на кресле сидеть не может, крылья на кресле сидеть очень мешают.
Вот про Карлсона она тоже когда-то читала, что "воображаемый друг". Странно-то как. "Карлсон" в детстве был ее любимой книгой. И нет, этот маленький человечек с пропеллером ни на минуту не казался выдуманным - ну как же он может быть выдуман, если Малыш с ним ходил по самым настоящим крышам и ел настоящие конфеты в его домике за трубой.

А Каан...теплый. Ленка всегда мерзла, и он всегда оказывался теплее ее. Особенно после полетов - она вечно возвращалась вконец заледеневшая, а этому крылатому хоть бы хны - от него парило, как от печки. Тогда Ленка обнимала его, закутываясь в его крылья с головы до ног, и в секунды согревалась.
А потом они бежали на кухню и она кормила его всем, что найдется в холодильнике. Иногда там обнаруживались только прошлонедельные остатки пиццы, да испортившаяся половинка помидора, и Ленка извинялась, что снова не приготовилась к его прилету, ведь она не знать не знала, что он прилетит именно сегодня... Впрочем, квакер у нее в шкафу был всегда. И тогда Ленка варила ему овсяную кашу. И смешной, похожий на гигантскую птицу Каан, как заправский английский джентльмен, сидел у нее на кухне и аккуратно, ложечкой вычерпывал сладкую густую овсянку прямо из кастрюли.

А потом шли в спальню. Ленка думала поначалу, что этот пернатый должен непременно пахнуть птичником. Он и вправду пах не так, совсем непохоже на других Ленкиных мужчин, остро, но приятно, и пожалуй, запах его чем-то напоминал жареные каштаны. Как чудно, думала Ленка, такой здоровый пернатый птиц - и пахнет почему-то каштанами.
А потом они говорили. Ленка рассказывала обо всем - о работе, о подругах, о себе. Обо всем, что видела и слышала, выдавала все последние новости и сплетни. Говорила и не могла остановиться - мысли накатывали в голове таким ураганом, что их просто невозможно было удержать. Ленка удивлялась самой себе - она, всегдашняя рыба-молчунья, и не догадывалась, что в голове бывает одновременно столько слов.
Каан говорил редко и мало, но из того, что Ленке удалось услышать, ей представлялась прекрасная заоблачная страна с живущими там прекрасными атлантами. Древний город будущего, рай земной и небесный.

А потом он улетал. Прыгал с подоконника вверх, в еще ночную черную пропасть и исчезал почти мгновенно.
И Ленка закрывала окно.
А ложилась в постель, и честно пыталась уснуть оставшийся до будильника час. Иногда ей это даже удавалось.
А потом вставала и, покачиваясь, как китайский болванчик, шла на работу.
А перед глазами стояли ночные крыши, и белые точечки фонарей, и едва различимое в темноте лицо икара. А плечи обнимали вороньи перья.
И она знать не знала, когда он прилетит снова, этот Карлсон.
Иногда это случалось через два дня, в другой раз через месяц. И каждый раз Ленка дрожала при мысли, что, может быть, этот его прилет был последним. Ведь он никогда ничего не обещал. Только пожимал плечами: "Как получится."
И Ленка ждала. Иногда закупала целый холодильник всякой снеди, но ветреный Карлсон все никак не прилетал и приходилось самой давиться его любимой сырокопченой рыбой и быстропортящимися кремовыми пирожными.
А потом, когда посреди ночи она снова слышала знакомый стук в окно, то открывала ставни и мгновенно забывала обо всем.

Однажды он остался. Сказал, что устал и уснул, сидя прямо на полу. Опустив в колени лицо и укрывшись крыльями, как гигантская нахохлившаяся чёрная птица. Может, ворон, может, гриф, а, может, лебедь. Только еще на одну ногу не встал, а то было бы полное сходство, решила Ленка. И Ленка села рядом, и гладила черные перья, тихо-тихо, едва дотрагиваясь, чтобы не разбудить. А потом закрыла глаза и гладила наощупь. А потом открыла, и просто сидела рядом, и слушала, как дышит икар, и пыталась дышать в такт, только не протянула так долго - у них сбитый ритм дыхания, у этих созданий с двумя сердцами. Не дыхание, а сложная мелодия. Тогда она обняла колени, свернулась в клубок - ни дать, ни взять две птички на насесте. Даже принесла пушистое покрывало и накрылась им сверху, чтобы смотрелось, как крылья. Розовые пушистые крылья, девичьи.

Каан проснулся около полудня. Ленка в тот день так и не пошла на работу, договорившись об отпуске. Сбегала в соседний супермаркет и накупила разной еды, вопрошая себя, а чем еще могут питаться эти птицы, вот же, вороны едят все, что ни попадется, а попугайчикам подавай специальный попугайный корм, но Каан все-таки не птица, а почти что человек.
А, когда вернулась, он сидел на подоконнике, забравшись с ногами, и безотрывно смотрел в окно. С Ленкиного семнадцатого этажа хорошо все видно, одна из немногих высоток в городе, весь город, как на ладони. И небо совсем близко.
А Каан, ее могучий Каан, положив голову на колени, тускло смотрел в белый солнечный свет, как пойманный в клетку уличный дрозд. Или перелетный черный журавль, потерявший свою стаю.
"Икаров не бывает" - толкалось у Ленки в голове.
Даже на высоте семнадцатого этажа.

"Я отвезу тебя за город" - Ленка гладила его по голове, как маленького. - "Мы поедем - по земле, по дороге, как ездят все люди. Мы уедем далеко-далеко, туда, где никто нас не найдет. И там ты сможешь лететь свободно, даже при свете дня."
Она увезла его. Вывела из подъезда, накрыв крылья красным флизовым одеялом - ни дать, ни взять, красная накидка Супермена, да он и есть Супермен, без всяких накидок, мой тайный Супермен.
Торопливо разложила пассажирское сиденье, освободив место, чтоб разместить крылья - вечно с ними столько мороки, даже в сложенном виде.
"Видишь, я тоже умею летать, но только касаясь колесами земли", - приговаривала она, разгоняясь на шоссе.
А Каан молчал.
Заговорил только тогда, когда они вышли на лысом пустынном берегу, там удобный съезд, помнила Ленка, - одно из тех немногих мест, которое ей было хорошо знакомо за городом.
И тогда унес ее - от моря, обратно на сушу, над зеленой разнотравной степью, над ровными полосками каких-то посевов, выше, выше, под облака, и Ленка впервые увидела все это с высоты птичьего полета, не из-за стекла, не из пыльного безопасного окна самолета - по-настоящему, без преград!
И ей было почти ничуть не страшно.
А потом он унес ее на тот самый берег, на тот обрыв, и Ленка уговорила его сделать один круг над морем.
И был день, и была ночь. И ей было хорошо.
А утром он улетел.
И вернулся только через месяц, и больше не оставался.

"Возьми меня в свою землю. Я хочу улететь с тобой", - тихо просила Ленка.
"Я не могу. Ты...ты не смогла бы там дышать. У нас очень разреженный воздух." - Каан отрицательно качал головой.
"Я научусь." - упрямо заявляла Ленка. - "Привыкну. Как альпинисты на Эвересте, они ведь привыкают. Возьму с собой кислородный баллон, в конце концов."
"Я сожалею, но не смогу забрать тебя туда" - твердо, будто произносил судебный вердикт, произносил Каан.
"Тогда оставайся здесь!" - в отчаянии кричала Ленка. - "Мы уедем отсюда, будем жить в глухом лесу, там тебя никто не увидит! "
"Нет", - заявлял Каан таким тоном, что она уже сожалела, что завела этот разговор.
А потом будто все забывал.
И Ленка делала вид, что забывала тоже.
Они снова летали, и снова лопали овсянку, и лежали в постели, и болтали весь остаток ночи, до утра.
И Ленке снова казалось, что он ее совсем-совсем понимает. Что он, представитель такой древнего и мудрого народа, должен, просто обязан понимать ее полностью.
"Сколько языков ты знаешь?" - спросила она как-то раз.
"Семьдесят," - пожал он плечами. - "И еще сорок пять древних наречий"
"Тогда прочитай мне что-нибудь древнее"
"Стихи на шумерском подойдут?" - деловито поинтересовался Каан.

А потом он улетал. И Ленка спала теперь чутко, просыпаясь по десять раз за ночь - боялась пропустить знакомый стук в окно. Иногда это оказывался голубь, но чаще всего - ветер.
"Я рожу от тебя ребенка?..." - наполовину спросила, наполовину заявила она однажды.
"Не получится. Мы ведь разных биологических видов. Человеческая женщина не способна понести ребёнка от икара."
"Почему?" - Ленкино сердце упало.
"Все зависит от размеров семени. У нас оно слишком большое для вашей яйцеклетки", - спокойно объяснил Каан.
"А наоборот?" - зачем-то спросила Ленка.
"Наоборот - может. Если человеческий мужчина ляжет с нашей женщиной. Тогда - может."
"Я люблю тебя", - плакала Ленка.
"Икары не умеют любить, как люди. Нам это чувство неведомо. Но мне с тобой сейчас хорошо", - казалось, он искренне не понимал, почему она расстроена.
"А как же вы зачинаете детей без любви?" - недоумевала она.
"Так и зачинаем" - улыбался Каан, и снова увлекал ее. И Ленка радовалась сквозь слезы, и любовалась, и не могла налюбоваться им, прекрасным, невинным, развратным, бессердечным, бесчеловечным в своей чуждости нагим божеством.

"Я научу тебя любить", - говорила Ленка. - "Я смогу, я уверена. Я научу тебя любить, как любят все люди".
"Ты же знаешь: взрослые икары не учатся. Мы рождаемся со знаниями предков и все, что недополучили с рождения, выучиваем в детстве. Не так уж и много нам остается учить, на самом деле" - и он развел крыльями точно так же, как люди разводят руками.
"Но ведь ты меня понимал!" - воскликнула Ленка. - "Ведь эти подробности, все вещи, о которых я рассказывала - ты меня понимал!"
"Я очень старался" - с неожиданной грустью произнес Каан, и Ленка готова была его расцеловать за эту грусть. - "Понимаешь, есть вертикальное обучение, а есть горизонтальное. Горизонтальное - это.." - он задумался, - "...как еще одна глава той книги, которая тебе уже знакома. Для того, чтобы ее прочесть, ты не должна учиться принципиально новому.
Я способен учиться горизонтально, - кивнул он. - Многие из нас не могут уже и этого, - добавил он совсем тихо.
"А вертикально?" - спросила Ленка.
"Это учиться принципиально новому. Тому, чему нас не научили в детстве. Любить. Или, вот, например, плавать."
Ленка замолчала. Молчала долго, думая о чем-то своем.
"А языки?" - задала вопрос.
"Языки я знаю с рождения," - подтвердил Каан.
"А летать?" - нетерпеливо спросила она. - "Летать вы умели сразу или научились в детстве?"
"Летать - в детстве. Мы ведь рождаемся без крыльев, они прорезаются только в шесть лет. Как коренные зубы," - усмехнулся он.
"Тогда давай полетаем снова," - попросила она.
"Прямо сейчас? Ведь мы сегодня уже летали," - удивился Каан.
"Пожалуйста," - это было, пожалуй, самое просительное "пожалуйста" в ее жизни.
И они вылетели в окно, как два безумных трубочиста, как две черные ведьмы без метел. И успели сделать четыре круга над городом.
Бил ледяной ветер, но Ленке не было холодно. Ей совсем не было холодно.
И она считала минуты. И боялась, как смерти, приближения утра.
Но утро все равно наступило.

А потом он стал прилетать все реже и реже. Никогда не извинялся, и Ленка начала подозревать, что он и не знаком с чувством вины, этот полузверь-полуптица.
А Ленка ждала его, и переставала ждать, и отчаянно ждала снова. И безумно ревновала, представляя его там, на небесах, с этими небесной красоты, смуглыми как и он, легкокрылыми икарскими женщинами. Интересно, как они выглядят в самом деле, эти женщины? Ленка силилась представить и кусала губы до крови, когда снующие меж облаков, смеющиеся крылатые пары вставали в ее воображении.
Ленка ждала Каана. Ленка ненавидела Каана.
Эту бессердечную, холодную, безбожно прекрасную тварь.
Ненавидела от всего сердца.
И тогда она решилась.

Дальнейшее было делом техники. Ленка помнила точно, что у деда ее был револьвер. Разрешения на хранения оружия у деда, разумеется, никакого не было, и револьвер хранился в тайне, завернутый в старое полотенце, в платяном шкафу.
Эту тайну дед доверил ей в шестнадцатый день рождения, Ленка тогда пожала плечами, ну, револьвер так револьвер, что такого особенного?
Поклялась, что сохранит тайну, вот и все.
Дед умер три года назад, а шкаф все стоит на том же месте, и мама все так же хранит в нем вещи, которые уже никто никогда не оденет. Ленка не раз предлагала отдать все это в благотворительность, и мама рассеянно кивала головой, но старые бабушкины пальто все так же продолжали висеть на плечиках. Бабушка умерла лет десять назад и Ленка ее едва уже помнила.
Ленка нашла пистолет на том же месте, и рядом же лежала нераскрытая упаковка пуль.


Окончание здесь.
Tags: А если?, Вопросы без ответов, Креатифф, Полет совы
Subscribe

  • От нашего снега вашему снегу

    Кто сказал, что у нас нет снега?! В Африке Израиле есть все, и не только в морозильнике. Только у нас снег специальный, за ним…

  • Тестировщик

    Только что было. Сидим, каждый починяет свой примус, никого не трогаем. Вдруг отключается электричество, летят компьютеры, падает сеть, вайфай,…

  • Много осени в ленту

    Настала зима. Наступила израильская осень. Именно так, и мы честно два дня подряд ходили по ботаническим садам, фиксируя эту осень. Отмечая про…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 12 comments

  • От нашего снега вашему снегу

    Кто сказал, что у нас нет снега?! В Африке Израиле есть все, и не только в морозильнике. Только у нас снег специальный, за ним…

  • Тестировщик

    Только что было. Сидим, каждый починяет свой примус, никого не трогаем. Вдруг отключается электричество, летят компьютеры, падает сеть, вайфай,…

  • Много осени в ленту

    Настала зима. Наступила израильская осень. Именно так, и мы честно два дня подряд ходили по ботаническим садам, фиксируя эту осень. Отмечая про…