Жаклинка (jacklinka) wrote,
Жаклинка
jacklinka

Category:

Леони


Леони родилась не такой, как все. Сразу после родов малышку унесли, и Сесилия даже не успела как следует ее рассмотреть, а затем явилась целая делегация белых халатов и принялась расспрашивать ее о беременности, и среди полупонятной медицинской речи мелькнуло слово "радиация". Сесилия вспомнила о короткой поезде в послевоенную Японию почти год назад, она тогда и не подозревала, что беременна, а после совершенно об этом позабыла. Когда новорожденную впервые принесли покормить, Сесилия осторожно развернула сверток и увидела их - крохотные пятнистые полупрозрачные крылья, растущие чуть пониже лопаток. В остальном младенец выглядел совершенно обычно и совсем не напоминал тех детей-уродцев, родившихся после бомбежек, которыми пугали газеты. Сесилия хотела сразу вырвать эти странные крылья, или обрезать, как ногти, так будет даже аккуратнее, и уже потянулась за ножницами, но тут малышка заплакала, и обрезание крыльев было отложено на следующий раз. Назавтра она снова взялась за ножницы, но ей вдруг стало нестерпимо жалко и страшно отрезать кусочек, пусть и незначительный, тельца собственного ребенка. А еще через пару дней крылья казались ей милой странностью, вроде родинки в необычном месте, и не более того. И,  когда врачи предложили сделать ребенку простую операцию, она пожала плечами и отказалась. Может быть, подумала она, они отпадут сами собой, как нежный младенческий волос, а, если и нет, то ведь они такие тоненькие и совсем почти незаметные.
Девочка росла, и крылья росли вместе с ней. В школе ей пришлось непросто - дети быстро обнаружили, что скрывается под оттопыренным на спине платьем. Они прозвали  ее Пятнистой Мухой, показывали пальцами и смеялись, заставляли задирать платье и показывать то, чего она быстро научилась стесняться. Они ловили ее, когда рядом не было никого из взрослых; держали ее, чтоб не убежала, и тянули, и дергали за крылья. Леони плакала от страха, что крылья порвутся, и одновременна мечтала, что однажды утром она проснется такой же, как все они, без этих непонятных тряпочек за спиной. Крылья были ненастоящие, невзаправдошные, словно костюм в театре. Однажды она видела на сцене такого человека, облаченного в костюм бабочки, и крылья за его спиной удивительно напоминали ее собственные. Он тоже не умел летать, как не умела она. Когда-то ее любимой детской игрой было залезать на высокую табуретку и спрыгивать на пол, взмахнув руками, как птица. Ей  нравилось чувствовать, как взметываются крылья за спиной; она представляла, будто еще немного и взлетит. Позже детская игра превратилась в настойчивые попытки взлететь по-настоящему, ведь раз уж она родилась с крыльями, с этим странным уродством, она обязана была научиться на них летать. Но раз за разом ничего не получалось, крылья не работали, продолжая висеть за спиной безвольной ношей, и ей ни разу не удалось задержаться в воздухе хотя бы на пару секунд. Дети, те самые, что преследовали ее, не раз хотели "запустить" ее, как бумажный самолетик, столкнув с края крыши или балкона, и Леони отчаянно сопротивлялась, но однажды вечером, когда никто не видел, она сама забралась на крышу соседнего трехэтажного дома, и, закрыв глаза от страха, сиганула вниз. Крылья так и не раскрылись, а девочка сломала ногу, и врачи говорили, что еще легко отделалась.
Она привыкла знать, что не такая, как все, одевалась в бабушкины кофты, скрывающие под толстой вязкой выпирающие неровности на спине, и никогда не ходила на пляж.
В день своего тринадцатилетия Леони утащила из кухни большой нож, и, запершись в ванной, попыталась обрезать крылья. Это оказалось неожиданно больно и тяжело, брызнула кровь, потом страшно полилась красной струей в белую ванну, но девочка не сдавалась. Она успела отрезать одно крыло и потеряла сознание.
Очнулась Леони в городском госпитале. Рядом с ней стоял старенький, сморщенный, как сухофрукт, доктор с седой бородой, как у волшебника, но в очках и без шляпы, и поэтому на волшебника совсем не похожий. "Ну что, проснулась, крылатая?" - весело подмигнул он, и в его улыбке не было ни тени насмешки. Десять дней она металась между забытьем и явью, а доктор приносил ей книги о крылатых людях и прочих летающих созданиях - сказки, притчи, предания. Некоторые из них строили крылья  сами, но большинство были рождены с летательными конечностями за спиной  -  и парили в небесах по-настоящему, перелетали из одной далекой страны в другую, как самолеты, и перепархивали, взмахнув крылом, как птицы, из одной истории в другую. Некоторых из них потом стали называть ангелами, других сиренами, одна осталась в памяти людей под именем Ники, другую звали Инанной или Иштар. И чем больше она читала и думала о них, тем ей больше хотелось верить, что, возможно, она просто дальний потомок этих необыкновенных стародавних существ, их современная пра-пра-правнучка. И ее крылья - вовсем не врожденное уродство, а нежданное наследство, доставшееся от древних полубогов, и почему-то именно ей.
Через год крыло отросло заново, но осталось словно грубо обрезанным по краю, плоским там, где закруглялось второе крыло. Впрочем, Леони эта несимметричность совсем не волновала.
В пятнадцать лет Леони впервые влюбилась. Ее избранник был старше на два года, красивый, как античная статуя, мальчик, в которого была влюблена половина девочек школы. Она даже не мечтала приблизиться к нему, лишь следила из окна, когда уроки физкультуры у старшеклассников проходили на школьном дворе. Его движения казались ей совершенными; она цепенела и забывала сама, на каком уроке находится, и отвечала невпопад, а в тетради оказывалось записанным то, что не имело к уроку никакого отношения. Она узнала где он живет, это оказалось довольно далеко от ее дома, и представляла иногда, как зайдет в автобус и назовет кондуктору его остановку, и от этого ей почему-то становилось жарко и тревожно.
Однажды поздним вечером Леони лежала в кровати и думала о нем, представляя, как, если бы ее крылья могли унести ее к нему, она бы свободно, на всю ширину, расправила их  и взлетела, и поднималась бы все выше и выше - над покатыми крышами города, над шпилями церквей,  а потом направилась бы на северо-восток, пролетая над знакомыми улицами - туда, где еще, возможно, не погас свет в окне в квартире по адресу, выученному наизусть. В каком-то исступлении, не помня себя, она встала с кровати, подняла руки, и вдруг обнаружила себя парящей под потолком комнаты, будто ночная бабочка. Крылья держали, непривычно широко распахнутые, они занимали почти половину комнаты. Леони попробовала взмахнуть крыльями и больно ударилась лбом о стену. Тогда осторожно, стараясь не упасть и не повредить крылья о края мебели, она приземлилась, подошла к окну и отодвинула шпингалет. С улицы резко пахнуло холодом. Сгорая от нетерпения, Леони оделась, нацепив пальто на голое тело задом наперед  и застегнув пуговицы пониже талии, так, чтобы спина с крыльями оставалась открытой. Она взобралась на подоконник, защемила шпингалет, чтобы он сам случайно не закрылся и,  кое-как затворив за собой окно, вылетела в ночную синь .
Ее окружила бархатная темнота, густая, как суп, глубокая и ледяная, как колодец, и в глубине этого бездонного колодца мерцали звезды. Мир вдруг перевернулся - дом оказался внизу, а звездный колодец простирался сверху, она плыла в ночной холодной воде, чувствуя, как проникается этим холодом, и ветром и темнотой, и легкостью, и свободой, и одиночеством, и, пониманием того, что эти странные крылья за спиной наконец-то перестали быть нелепой обузой. Что она нежданно научилась тому, о чем уже и не мечтала, и что, может быть, она сейчас немного похожа на тех летучих героев из старых преданий.
Она согрелась, несмотря на пронизывающий ветер; немного кружилась голова. Она плыла над городом, узнавая и не узнавая знакомые улицы по расположению крыш и фонарей, по высоте домов и башенок церквей. Окна горели желтыми квадратиками, и там, в освещенных комнатах жили люди, никогда не умевшие летать. Леони внезапно пожалела их, тех, что обычно жалели ее - девушку, родившуюся не такой, как все. Ее жизнь раскололась надвое, и та часть, в которой Леони не могла летать, осталась где-то далеко позади, а впереди распахнулся новый мир - мир птиц и облаков, ее собственные, личные, бескрайние небесные просторы.
Она почти забыла, к кому сначала намеревалась лететь, а когда вспомнила, улыбнулась и понеслась вперед, расплетая свивающийся глубоко внизу клубок улиц. Его окно еще светилось, и Леони пристроилась с краю узкого подоконника и чуть не свалилась вниз, когда он вошел в комнату. Даже в домашней одежде он был красив, как Аполлон;  она гладила взглядом его волосы и руки, разглядывала так близко -  руку протянуть, его прекрасное лицо с крупными правильными чертами. Леони не помнила, сколько просидела так, но вдруг очнулась, поняв, что окоченела без движения, сидя на пронизывающем ветру, и, слетев со своего неудобного насеста, двинулась в обратный путь. Она так и не постучалась в окно, хотя ей  и приходила в голову такая шальная мысль, но о чем бы подумал он, увидев девушку в пальто, одетом задом наперед, да к тому же сидящую на подоконнике снаружи дома на пятом этаже!
Вернувшись домой, Леони обнаружила еще одно умение своих оживших крыльев  - они складывались, почти полностью, втягивались под лопатки, и больше не висели бессильно снаружи тряпочным мешком. Теперь она выглядела обычной девушкой, не сутулой, как всегда, лишь с немного торчащими лопатками.
Полеты полураздетой на ледяном ветру не прошли ей даром - Леони слегла с воспалением легких. Она умоляла мать не отправлять ее в больницу, и, целый месяц провела дома, выполняя все предписания врача, но кашель все никак не проходил, и никто не догадывался, в чем была его настоящая причина - даже в болезненном жару, каждую ночь, когда все домашние, наконец, засыпали, она выскальзывала наружу, в темноту и холод, и, взмах за взмахом пестрого крыла, исследовала свою новую страну. Вместо себя она укладывала в кровать спеленутую куклу из одежды - не дать, ни взять спящая мирным сном бедная больная Леони.
А потом пришло лето, к тому времени Леони научилась "бегать по воздуху" - уноситься на большие расстояния, не снижая скорости и не теряя дыхания, научилась "качаться на качелях" - парить на восходящих потоках, распластавши крылья на всю ширину. Она обнаружила дорогу к морю, и добираться туда по воздуху оказалось намного быстрее, чем, как обычно, на поезде, объезжавшем по пути все окружающие городки. От соленого морского воздуха кашель вскоре прошел; она обожала летать на морем, касаясь волн ступнями и кончиками крыльев; купаясь в темной воде в свете луны, она научилась плавать - это оказалось почти так же просто, как летать, нужно было совершать почти те же загребающие и отталкивающие движения, только руками, а не крыльями.
Она не раз прилетала к знакомому окну и с замиранием сердца следила за его обитателем, вспархивая и прячась, как только ей казалось, что он ее увидел. А потом у нее нашлись и другие увлечения, ведь вокруг было столько интересного и неизведанного, жаль только, что она не могла летать при свете дня. Леони вообразила однажды, как сбегутся соседи и станут показывать пальцем в небо, представила свою фотографию в газете -  с крыльями в прорезях старой спортивной кофты, подумала, что может случиться потом, и решила не испытывать судьбу. О ее полетах не должна была знать ни одна живая душа.
Вскоре семья девушки переехала, и в новой школе-лицее ее приняли в компанию как свою - милую, вполне обыкновенную старшеклассницу со слегка торчащими лопатками. Подумаешь, а у кого они не торчат? Ее жизнь потихоньку налаживалась. По ночам она все так же бродила по ночному небу, иногда приземляясь на жестяные или черепичные крыши и пугая спящих голубей. Правда, во время экзаменов летать получалось нечасто, но зато, когда наступали каникулы, она восполняла пропущенное, залетая в совсем уже далекие дали и тогда опасалась, что не успеет вернуться до утра. В небе было хорошо, но одиноко; у Леони росла уверенность, что она, полуптица-полубабочка-получеловек, одна-единственная такая на всем белом свете.
Прошло несколько лет. Леони выучилась и днем ходила на службу. Худенькая угловатая девушка с мечтательным взглядом, днем она иногда засыпала прямо за рабочим столом, и сразу же испуганно просыпалась. Ей катастрофически не хватало сна - ночное время уходило совсем на другие занятия.
Она не представляла себе жизни без ночных полетов, и одновременно заглядывалась на улице на пары, идущие рука об руку. В Леони проснулась женщина, точно так же естественно, как раньше проснулась птица. Она страстно желала жить, как все люди, пусть нелетучие, но счастливые - любить, создать свою семью, и чтобы по дому бегал целый выводок детишек. Девушка боялась, и одновременно надеялась, что они родятся крылатыми, и тогда ей станет в небе не так одиноко.
Леони вышла замуж за Бернара Патара, приятного молодого человека из хорошей семьи. Бернар, разумеется, и не догадывался о ее тайне, и она поклялась самой себе, что он никогда и о ней и не узнает. Ей хватило за глаза издевательств в детстве, она опасалась,  и не без оснований, что муж отвергнет ее, узнав, что она не такая, как все. После замужества летать по ночам удавалось все реже и реже, а однажды потяжелевшая Леони просто не смогла взлететь.
Дети родились один за другим, мальчики-погодки. И нет, на их младенческих спинках не было никакого намека на крылья. Леони вздыхала по ночам, разрываясь между желанием навестить небо и необходимостью быть рядом с детскими кроватками. Материнский инстинкт перевешивал, и полеты откладывались на неопределенный срок. Постепенно Леони отвыкла от ночных прогулок, и, когда вспоминала о них, боялась, что уже забыла, как это делается.
Однажды, когда дети уже немного подросли, глубокой ночью она услышала сквозь сон сильный грохот, стук в стену и их возбужденые голоса. Леони встала и подошла к двери детской. Дети летали под потолком, весело визжа и хватаясь друг за друга, за люстру, карниз для занавески и саму занавеску, натыкаясь на стены и колотя руками по потолку и верхней стенке шкафа. Крылья их немного напоминали ее собственные, но, пожалуй, были бледнее и тоньше, и по форме скорее напоминали крылья стрекозы. Леони несказанно обрадовалась, еще одна ее давняя мечта сбылась, но внешне не подала виду, наоборот, притворилась сердитой на ночную выходку детей, успокоила их и со всей строгостью уложила в кровати. Это оказалось совсем непросто, поскольку мальчики сильно разбушевались, но она пообещала им, что откроет большой секрет, если они будут вести себя тихо, и никому-никому, даже папе не станут рассказывать, что умеют летать. Дети уснули, а Леони не могла заснуть до утра, так она разволновалась. К счастью, муж в эту ночь спал крепко и так и не проснулся, несмотря на поднятый мальчиками шум.
В воскресенье Леони увезла детей в лес. Они долго ехали на поезде, потом шли по совсем незнакомому густому лесу и, наконец, остановились на круглой, будто арена, солнечной поляне. Леони раздела детей до пояса и разделась сама, оставшись в разрезанном по спине белье. Поначалу она положила в сумку старый "летательный" спортивный костюм, но спохватилась и решила примерить, будет ли в нем удобно теперь, и оказалось, что вещи безнадежно малы. Неужели ей когда-то была впору эта почти детская по размеру ветровка?
Леони вышла на середину поляны и расправила крылья. Потянулась в стороны и вверх и, впервые при свете дня,  взлетела, с непривычной телу тяжестью. Крылья держали ее, но как-то странно, будто к ее ногам и рукам привязали сразу несколько кульков с продуктами. Обычно тяжести сравнивают с гирями, но Леони никогда не приходило в голову заняться тяжелой атлетикой, вот ей и показалось, будто она возвращается из магазина с хлебом и молоком - но только не по земле, а по воздуху. Отягощенная невидимыми кульками, Леони облетела полянуу, и неловко приземлилась, чуть не напоровшись крыльями на кусты. Дети смотрели на мать округлившимися глазами, а потом расправили свои невесомые стрекозиные крылышки и взлетели сами, маленькие и легкие, как сказочные эльфы. Леони тут же снова поднялась в воздух, она с трудом догнала детей, улетевших уже довольно далеко, и вернула их на поляну, и впредь следила, чтобы мальчики не вылетали за границы поляны, и не поднимались выше крон деревьев, где их могли бы увидеть жители ближайших деревень.
Для Леони началась новая жизнь. Она все также не могла летать по ночам, но теперь ей иногда, по выходным, удавалось побыть в воздухе днем, кувыркаясь в нем вместе с детьми. Настоящими полетами это было назвать трудно, но по крайней мере, она чувствовала, что не забыла свое умение.
А потом подвернулся случай полетать по-настоящему. Бернара перевели на новую должность, требующую частых отъездов на день или два. Леони провожала мужа со вздохом и каждый раз просила, чтобы он побыстрее возвращался, но в душе одновременно танцевала от радости, мечтая, как с наступлением ночи, свободная, как прежде, унесется в долгожданную высь, облачную или звездную, а может, и слегка дождливую. Дети умоляли ее взять с собой, но в первый раз она полетела одна, чтобы осмотреться - и чтобы вновь познакомиться с полузабытым ночным воздухом. Позже она брала их с собой, недалеко и ненадолго, ведь детям по ночам нужно спать, а не бродить по гулким крышам,  и не порхать среди темных деревьев, притворяясь гигантскими хохочущими совами. Плавать среди звезд детям тоже понравилось, но было не столь увлекательным, как приключения на крышах или в городском парке. Леони каждый раз опасалась, что их заметят, она вся обращалась в зрение и слух, пока дети исследовали новые воздушные аттракционы, расположенные слишком близко к людным местам.
А потом она укладывала мальчиков спать и отправлялась сама, торопясь, будто на свидание. Небо было ее жизнью, небо было первой девичьей любовью, именно небо, а не тот красивый старшеклассник, догадалась она. Леони не понимала, как почти десять лет смогла прожить без него. Она качалась на звезных волнах, бежала по лунным дорожкам, замирала, как горгулья, в тени у шпилей башен и срывалась вниз, как летучая мышь, широко расправив крылья. Иногда она приносила пригоршни цветов с полей и рассыпала их сверху над случайными прохожими, сама оставаясь незаметной. Она слушала переклички ночных птиц, и одновременно слышала плач младенцев сквозь открытые окна. Она оставалась здесь и была там, чувствуя себя женщиной и крылатым существом одновременно. Налетавшись, Леони возвращалась домой и каждый раз неепременно входила в детскую подоткнуть мальчикам одеяла. Она чувствовала себя виноватой, оставляя их и отправляясь в ночные просторы - и не могла поступать по другому. Странно, но перед мужем Леони не чувствовала никакой вины, словно все так и должно было быть.
Постепенно дети выросли. Поначалу они вылетали из окна на четвертом этаже все втроем, но однажды дети упросили мать полетать одним, обещая быть осторожными. Скрепя сердце, Леони отпустила их. Что ж, у каждого птенца своя дорога и свой полет, решила она, и я не должна этому противиться. Через несколько месяцев они расставались у открытого окна и улетали, каждый в свое небо, и встречались иногда в воздухе, приветственно маша друг другу руками и крыльями.
Прошло время. Дети и вправду разлетелись, разъехались по своим теперь уже взрослым делам и весям. Леони с Бернаром продолжали жить все в том же доме. Бернар потерял работу и устроился на новое место, так, что "полетные" командировки для нее совсем закончились. Поначалу Леони мучалась без неба, а потом стала выходить на улицу по вечерам, утверждая, что врач рекомендовал ей дышать перед сном свежим воздухом, это так полезно для здоровья. Муж беспокоился, и не без оснований, и каждый раз твердил ей, что одинокой женщине не пристало гулять одной по ночным улицам, и Леони приходилось возвращаться, чуть только взлетев.
Но однажды она не вернулась вовремя.
В тот вечер Леони вышла из дома позже обычного, они с Бернаром задержались в гостях, но без свидания с небом она чувствовала себя неспокойно, будто этот день прожит зря, пуст, как пузатая плетеная корзинка, из которой достали все то, что в ней лежало. Она поднялась невысоко, сделала короткий круг над крышами соседних домов и уже хотела спускаться к небольшому, всегда безлюдному в это время саду, где обычно начинала и заканчивала свой полет, как вдруг увидела, что на соседней улице упала женщина. Леони подлетела к ней, пожилая мадам - сухонькая и седая, и совсем белая в свете фонаря, лежала на земле без сознания. Движение в городе уже закончилось, и машин на улицах практически не было. Телефонные автоматы, как назло, оказались сломаны, и те, что стояли неподалеку, и другие, на перекрестке, и машину "Красного креста" вызвать не удалось. Леони прикинула, и решила, что выдержит, ведь женщина совсем маленькая и худая, и по весу должна быть не тяжелее ребенка. Она взвалила ее к себе на плечи, обхватив руками, и взмахнула крыльями. Это оказалось намного труднее, чем она думала, нет, никогда еще Леони не летала с таким тяжелым грузом, но она справилась. Госпиталь стоял на другом конце города, обычно такое расстояние Леони покрывала за считанные минуты, но сейчас она все летела и летела, вдыхая воздух, ставший плотным и горячим, теряя высоту и снова поднимаясь, отдуваясь и до боли маша крыльями. Наконец, она приземлилась на больничном дворе, как хорошо, что в этот поздний час он был совершенно пуст. Женщину внесли в больничные двери. Леони подхватила чей-то белый халат и накинула его на плечи, скрывая непривычную для смотрящих одежду с прорезями на спине. Женщина оказалась жива, с ней случился приступ, такое бывает, теперь она должна остаться в госпитале на несколько дней, сказали ей. Вы доставили ее вовремя, очень вовремя, без посторонней помощи она бы умерла, вы приходитесь ей родственницей? Леони постояла рядом с кроватью спасенной женщины еще немного, и улетела, так и не узнав ее имя.
Муж  не поверил истории об упавшей женщине, да и немудрено - в такое время за полтора часа никак нельзя было не добраться до госпиталя и обратно, городской транспорт уже не ходил, и телефоны-автоматы, как выяснилось, не работали во всем квартале. Леони поначалу стала рассказывать о подобравшей их машине, но, усталая после пережитого, запуталась в подробностях. Бернар все грустнел и мрачнел, а потом начал припоминать ей все ее отсутствия и задержки, и те несуразные объяснения, которые она обычно придумывала. "Больше не лги мне", закончил он, "я знаю, что ты мне изменяешь." Леони стояла потрясенная, а потом заплакала и рассказала все. О том, как родилась крылатой, и как сверстники показывали на нее пальцами, и как она неожиданно научилась летать, и складывать крылья, вот видишь, совсем незаметно, будто бы их и нет.  О том, что она не может жить без ночных полетов, и о том, как всю жизнь боялась ему в этом признаться, будучи убежденной, что Бернар не захочет жить рядом со наполовину человеком,  а на вторую половину странным крылатым существом. Муж слушал ее и качал головой, и называл маленькой дурочкой, рассказывая, как волновался и подозревал ее все эти годы, и выслеживал, не догадываясь, что следы идут не по земле, а по воздуху.
Теперь Леони вылетала прямо из окна, как в детстве, а Бернар провожал ее и махал ей рукой, и она приносила ему то ракушки, еще мокрые от морской воды, то пахнущую, будто флакон дорогих духов, горсть лесной земляники, то букетики серых ночных цветов, поутру оказывавшихся то синими, то желтыми.
Однажды Леони летала в преддверии грозы, когда все вокруг замирает и наполняется электричеством, когда тучи спускаются так низко, что можно протянуть руку и погладить их, будто мохнатых загулявших котов, но внутрь лучше не залетать - опасно, да и кому понравится летать среди темного непрозрачного тумана. Обычно она не летала в грозу, но сейчас они как раз вернулись от родственников, у которых гостили несколько дней, и там, среди большой семьи, собравшейся под одной крышей, совершенно не удавалось выбраться по ночам, не будучи замеченным. Вот Леони и поднялась в тревожное небо, совсем ненадолго, на минуточку, только размять крылья.
Внезапно в соседнюю высокую крышу ударила молния, часть удара пришлась по Леони, и опалила ей крылья, от боли она сразу потеряла сознание и стала неудержимо падать. Она очнулась от небытия еще в воздухе, кто-то бережно нес ее, стараясь не потревожить обожженные обрубки крыльев, и это был ее муж, Бернар, он летел спокойно, без напряжения, и совсем без крыльев, словно шел или плыл по воздуху.
Крылья больше не отрастали вновь, как в детстве, они так и остались висеть короткими рваными пятнистыми тряпочками, и также перестали ловко складываться под лопатки. Но для Леони это уже не имело значения. Она продолжила летать - каждый день, кроме самых холодных или дождливых, или тех, когда шквальный ветер несет сломанные ветки деревьев.  Лишь только на город опускалась ночь, они открывали ставни - и поднимались в ночную синь, рука об руку с Бернаром. И летели - туда, куда дул сегодняшний ветер. Их собственный ветер, дующий иногда в противоположную сторону движению облаков. Они летели и летели. Совсем без крыльев.






Tags: Диванная философия, Креатифф
Subscribe

  • Каникулы от ремонта. София и Черное море

    С отчетом по этой поездке получилась полная фигня: я начинала писать тексты и обрывалась на середине, я писала их совершенно не по порядку - часть…

  • Сорок четыре веселых чижа!

    Мне исполнился палиндром. Ужас-блин-невероятно огромные цифры-привыкай, Доктор, последнюю тыщу лет оно завсегда так, и так дальше и будет. А ты уже…

  • Письмо от Гарри

    Хотите очередной феерической чуши? Раскрутили меня вчера. Только не ржать. А если ржать, то громко. Это я очередное задание из…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 38 comments

  • Каникулы от ремонта. София и Черное море

    С отчетом по этой поездке получилась полная фигня: я начинала писать тексты и обрывалась на середине, я писала их совершенно не по порядку - часть…

  • Сорок четыре веселых чижа!

    Мне исполнился палиндром. Ужас-блин-невероятно огромные цифры-привыкай, Доктор, последнюю тыщу лет оно завсегда так, и так дальше и будет. А ты уже…

  • Письмо от Гарри

    Хотите очередной феерической чуши? Раскрутили меня вчера. Только не ржать. А если ржать, то громко. Это я очередное задание из…